Ночь в сухом тепле Архивов отпускает вас неохотно. За спиной ещё держится запах старой бумаги, пыли и нагретого камня, и шаги тонут в тишине без эха.
На пороге - другое утро. Тянет стылой сыростью, палая листва уже схватилась седой изморозью, и каждый вдох холодит изнутри. Дуростор стоит сразу за кромкой: тесные ели и сосны, чёрная грязь, кислый дух прелой хвои. Под кронами держится зеленоватый полумрак - там, кажется, рассвет ещё и не начинался.
Лес молчит. Спокойно, по-утреннему - и всё же слушает чуть внимательнее, чем положено молчащему лесу.
Утром обсуждения касались одного - куда двигаться. Лири предлагала отправиться куда-нибудь далеко, подальше от Туманных Холмов и Того-кто-поет. Таэль Талор, город Башен — так его называли в одной книге Архивов, — чем-то привлекал синеволосую девушку.
Остальные были более рациональны - проблема, с который столкнулись Искатели Путей, казалась глобальной, спрятаться от Нового Бога - на первый взгляд невозможным. В конце концов решение было принято - поискать Иезекиля, вернуться в Топор Тролля и попробовать найти единомышленников. Ари весьма надеялся привлечь в качестве последних те самые племена орков в Пиках Туманов.
Поиски бывшего нанимателя, однако, успехом не увенчались. Или наоборот - как посмотреть. Делайла удивительно быстро определила, что на месте, где следы обрывались, было применено заклинание невидимости, а затем - заклинание, призывающее волшебного скакуна. Это объясняло неспособность Лири проследовать по следу - волшебный скакун не касался земли при беге, и путешественники уже были свидетелями подобного - больше недели назад на Великом Восточном Тракте. Подозревая, что уже сталкивались с Иезекилем в виде всадника, четверка отправилась на север вслед за лисой.
Лес ведёт вас весь день, и день этот не торопится кончаться. Под кронами держится зеленоватый полумрак, и только редкие пятна солнца лежат на мху, как пролитое золото. Пахнет сырой хвоей, мокрой землёй и прелой листвой; холод поздней осени забирается под одежду и оседает в костях.
Старая тропа то теряется в корнях, то снова собирается под ногами: обломки каменной кладки, мох поверх всего. Хрустят ветки, и шаги отдаются между стволами глухим эхом, будто лес считает их за вас.
К вечеру стволы темнеют, и под кронами густеет холод. Идти дальше вслепую - себе дороже. Самое время вставать лагерем.
Распределив очередность дежурств, все, кроме Ари, отправились спать. Орк в привычной манере начал с обхода лагеря, коротком обращении к Эрронэ.
Костёр осел до углей, и стоянка наконец затихла. За спиной ровно, тяжело дышат спящие - так дышат те, кому до рассвета уже некуда спешить. Тянет сырым холодом, он оседает на плечах и пробирается под ворот. Пахнет остывшей золой, мокрой хвоей и той прелой горечью, от которой хочется дышать ртом. Рыжий круг света сжался до ладони углей, а за ним ели стоят плечом к плечу - и кажется, что с вечера они подступили чуть ближе.
Лес ещё живёт своей жизнью: где-то трещит ветка, осыпается хвоя, шуршит невидимый зверь. Но стоит вслушаться по-настоящему - звуки гаснут, один за другим, будто кто-то поднял ладонь и велел всему вокруг замолчать. И в этой тишине что-то едва слышно фальшивит.
В какой-то момент Ари осознал, что обстановка далека от нормальной, но никакой явной опасности не было. Несколько часов спустя, когда пришла очередь Делайлы, орки не стал будить волшебницу. Преодолевая сон и сохраняя бдительность, он обходил лагерь приглядываясь и прислушиваясь к темноте. И не зря.
Первый огонёк ты замечаешь не сразу - бледное пятно света между стволами, далеко, на самом краю зрения. Решаешь, что почудилось, отводишь взгляд. Смотришь снова - а их уже три. Холодные, белёсые, без жара и без тени; они не горят, а тлеют сами по себе и висят в темноте на высоте лица. Красивые. Неправильно красивые - так не светит ни костёр, ни звезда, ни гнилушка. Они не приближаются. Они тянутся.
Огни заставили Ари всполошиться и разбудить остальных. Заинтригованные, все четверо отправились исследовать неизвестное. При приближении огни гасли, рассыпаясь. А тот, кто приблизился - слышал шепот, превращающийся в знакомые слова пугающе-притягательной песни.
Паладин пытался остановить товарищей, которые, словно зачарованные, преследовали огни в темноте. Раз за разом, при приближении, огни гасли, подтверждая слова Лири, что это сущности Первой Сферы, безвредные проявления того, что некто могущественный прошел где-то рядом.
Предупреждение, впрочем, пропало втуне. Толком не проснувшиеся и уставшие после дороги спутники Ари не вняли его предупреждениям и с очередным погасшим огоньком вдруг что-то произошло.
Воздух перед вами вдруг натягивается в тонкую плёнку, как стенка невесть откуда взявшегося мыльного пузыря, - и лопается с коротким хлопком. Лес гаснет на полуслове. Запах прели и хвои обрывается. Все выворачивается наизнанку, земля уходит вбок - и на один удар сердца мир, который держал вас всю жизнь, отпускает руки.
Твёрдое возвращается под подошвы внезапно: горсть земли и битого камня, клочок суши. Дальше нет ничего. Со всех сторон стоит радужное ничто - не море и не небо: оно переливается перламутром, светится без солнца и медленно колышется без всякого ветра. Даль в нём тянется и тянется, но ближе не становится.
Date Unknown
Четверка обнаружила себя на небольшом островке посреди ничего - и по виду Лири можно было легко и уверено определить, где оказались путешественники. Первая Сфера встречала гостей, и сделала это неприветливо - два черно-синих, как звездное небо, летающих ската спикировали на спешащего к своим соратниками Эзру. Сочетающие яд, молнию и магию создания не были катастрофически опасны, но ошеломленные путники не стали лезть на рожон, и, ранив одного ската, скрылись от нападавших внутри ветряной мельницы - единственного целого строения среди остовов старых домов на острове.
Ожидая, пока катам надоест, четверка поняла, что их знания о Первом Мире довольно куцые. Способа вернуться обратно не знал ни один, включая Лири. И, надо признать, оказавшись "дома" лиса если и изменилась, то только в сторону еще большей странности - ее концепты времени, места и действия в Первой Сфере, мягко говоря, не несли очевидного смысла для остальных.
Но и сидеть бесконечно внутри ветряной мельницы, вращающей жернова на несуществующем ветру, было бессмысленно. Так что четверка выбралась из укрытия, но, к счастью, скатов нигде не было видно.
Островок выглядел почти обычно на фоне отсутствующего горизонта и радужного "неба". Остатки стен домов высотой кое где по два с лишним метра, закрывали обзор и четверка осторожно принялась за исследование. Спекшаяся в нескольких местах рыжеватая земля и будто бы воронки от боевых заклинаний рассказывали какую-то свою историю, но четверку больше заинтересовали четыре статуи.
Вдоль одной стороны дороги стоят четыре статуи, одна за другой, лицом к пути. Камень выветрен до того, что черты стёрлись в намёк: где-то угадывается плечо, где-то занесённая рука, где-то лик, с которого время сняло всё, кроме впадин глаз.
Дорога, или аллея, вела ко входу в антрацитово-черную пирамиду. И по бокам от этого проема тоже стояли статуи, но уже совсем непривычные, если не угорающие.
У самого проёма дорогу стерегут ещё двое - выше и целее. Тела человеческие, но головы и руки жучиные: гладкие надкрылья, поджатые жвалы, неподвижные грани глаз. Они застыли по бокам входа, будто пропускают вас внутрь. За ними - чёрный проём, и в нём не горит ни один из тех цветов, что переливаются вокруг.
Заинтересованные Делайла и Эзра подошли поближе - и тут же отшатнулись прочь, обнажая оружие и готовя заклинания.
Темнота в проёме шевелится. Из ровного чёрного зева пирамиды что-то выходит - медленно, словно ему тесно в собственной шкуре.
Тварь выпрямляется во весь рост - пять метров живого камня и мяса, и обе её головы заняты каждая своим. Левая бубнит под нос считалку без слов, перебирает слоги, как чётки. Правая огрызается в пустоту, спорит с кем-то, кого здесь нет. Друг друга они не слушают. В одной лапе - двуручный топор, который для такой ладони всего лишь небольшой топорик. В другой - дубина, и на её конце насажена иссохшая голова гидры, скалится мёртвыми пастями.
Огр переступает порог. Два потока бреда в две глотки сливаются в один ровный гул, лезвие топора со скрежетом чертит по камню длинную искру. Он поднимает обе головы разом - и наконец замечает вас.